— Терзаешься, неразумное чадо? — произнес он с укором.

— Терзаюсь, Еремушко, — улыбнулся я, — как тут не терзаться?

— Не рек ли я тебе, говоря: остерегись?

— Рек, — я с удивлением припомнил, что Еремей действительно предсказывал мне травму и велел смотреть под ноги. Вот тебе и звезды! Эффектно, черт возьми!

— А ну, покажи уязвление, — сказал Еремушко, наливая водки себе в ладонь.

Он мял и разглаживал мой поврежденный сустав, пока не втер в него стакана полтора зелья. Еще полстакана пошло на компресс.

— Хватит, кажись, — произнесен, наконец, и принялся окутывать компресс полиэтиленом.

— Конечно, хватит! — сказал я, косясь на остатки жидкости в склянке. — Спасибо огромное! И давайте вернемся к нашим бокалам.

Я обулся кое-как и, схватив Еремея за руку, энергично ее потряс.

— Давайте выпьем за тех, кто милость к падшим с первого этапа проявлял!

— Призывал, — сказал Бакалаврин.

— Что? — не понял я.

— “Милость к падшим призывал”, — повторил Миша.

— Ну, неважно! — я махнул рукой и налил Еремушке и себе. — Приятно констатировать, что нынешняя литература, в вашем лице, — я сделал широкое обнимающее движение, — это литература действия. Призывами-то нас нынче не удивишь. Призывай — не призывай… Впрочем, о чем это я? Словом, пока не забыл; спасибо вам, друзья, еще раз. За ваше здоровье!

Окно вдруг стукнуло, и в комнату бесформенной кучей ввалилась часть наружной тьмы. Грянувшись об пол, она потянулась кверху и стала Фомой.

— Пьете? — спросил Фома, как и в первый раз, но из-за одышки в голосе его звучало не осуждение, а надежда.

— Изрядно!

Он подошел к столу и уверенно отмерил свою дозу — полный стакан с прибавкой за счет сил поверхностного натяжения.