Большие окна зала были занавешены шторами белого атласа в шикарную кабинетную складку, покойные кресла окружали низкий восьмиугольный столик. На полу, конечно, ворсистый ковер.

Впрочем, все это я разглядел лишь со временем, поскольку, едва перевалив через подоконник, был окружен всеобщей заботой, как инвалид Великой и Беспощадной войны с однообразием жизни. Меня усадили в кресло, разули, велели шевелить ногой, спрашивали без перерыва: “Так не больно? А так?” На что я, смущенно улыбаясь и поглаживая сильно заплывший сустав, отвечал:

— Да ерунда! Сам виноват. Фанера, что возьмешь?

По всему выходило, что получил я простое растяжение связок. Окончательное заключение сформулировала Алина:

— Жить будет, — сказала она, — но с фортепьяно придется расстаться.

— Ну-ка, сейчас мы его полечим! — засуетился Миша. Он стал раскладывать принесенную снедь на столе.

— Грибы, грибы же где? Хлеба порежьте! Алина! Расставляй-ка, благословясь, посуду! Горчицу брали?

Я не без удивления следил за его медицинскими приготовлениями.

Наконец, стол был накрыт.

— Ну, кажется, все, — удовлетворенно сказал Миша и повернулся ко мне, будто предоставляя слово, — давай!

— Что давать? — не понял я.

Бакалаврин досадливо скривился.

— Неужели не дошло с первого раза? Да погляди же ты на стол! Что ты здесь видишь?

— Ну, жратву, — сказал я.

— Закуску, — тихо шепнул мне кто-то на ухо.

— Ну, закуску, — повторил я, все еще не понимая, чего от меня хотят.

— А можно ли ее есть, эту закуску?

— Можно, но… — снова прошептали позади.

— А-а! — сообразил я. — Эту закуску “грешно есть помимо водки”!

Из-за спин вдруг выступил Еремушко с целой охапкой бутылок в руках. Странно, в нашей Процессии я его не замечал. Все вздохнули, как мне показалось, с облегчением и принялись разгружать Еремушку, а он, откупорив одну склянку, направился ко мне.