Бакалаврин, шедший впереди, остановился у окна в начале третьего коридора.

— Здесь! — сказал он. — Дальше наш путь будет пролегать под открытым небом. Впрочем, каминный зал сразу за углом.

Окно открыли и один за другим стали спускаться на землю. Высоты здесь было метра два — чуть выше человеческого роста. Когда мы с Алиной и Бакалавриным остались втроем, Миша отдал ей свечу, велел и мне отдать свою и, взобравшись на подоконник, мягко канул в заоконную ночь…

— Подавай! — сказал он снизу.

Я подхватил Алину, она была удивительно легкой, казалось, опустить ее на землю будет труднее, чем носить на руках целый день. Нежная ручка невесомо лежала на моем плече, и я вдруг вспомнил эту тонкую руку такой, какою недавно она виделась мне во сне…

Впрочем, не во сне, а в отрывке из рассказа. К которому я, между прочим, никакого отношения не имею… То, что произошло как бы между нами в этом отрывке, на самом деле является достоянием литературы в целом, просто у них, у писателей, так принято: хлебом их не корми — дай перед читателем догола разоблачиться. В тексте, разумеется. Так от первого лица и шпарят…

Я вздохнул и, перегнувшись через подоконник, опустил Алину на руки Бакалаврину.

— Тяжела ты, шапка Мономаха, — сказал Миша, — смотри-ка, человек еле дух переводит.

— Перестань, — поморщилась Алина. — Хоть теперь-то не зубоскаль. Делай свое дело.

Я посмотрел на нее с удивлением.

— Теперь ты, — сказал мне Бакалаврин, — помочь?

— Обязательно, — ухмыльнулся я. — Отойди-ка подальше.

Легко вспрыгнув на подоконник, я ступил на кирпичный карнизик, аккуратно закрыл за собой окно и только после этого… нет, не спрыгнул, а изящно спланировал на мягкую, теплую, на такую близкую землю…